В Чарышском мы нашли всё, что требуется для преодоления грядущего категорийного участка – яблоки, сливы, печенье, конфеты, пиво. Но моя нездоровая тоска по апельсинам не была удовлетворена. Их отчего-то нет в «построенных чудом городах». Попрощавшись с миром, поехали на Сентелек. И сказал Артём: «Придётся тащить там спортбайк, чтобы все поверили, что там асфальт». Так дискредитируются категорийные участки.

Продолжение:

Утро следующего дня преподнесло нам неожиданный сюрприз. Просыпаемся, а снаружи – дождь. Кое-как собрались и спрятались под полиэтилен. Сидим мы и давимся сливами. Тут Тёма, герой, берёт котёл и идёт мыть его. А в котле пристыла каша, в смысле, пригорела в три слоя – гречка, лапша и ещё раз лапша. Поваром был Евгений Захаров, как самый голодный, но сам он мотивировал это как то, что ему нечего было делать по вечерам (вещи разбирают и палатку строят рабы, мы с Санькой). Возвращаясь к котлу. Герои хороши, конечно, но ведь они ставят нас в неудобное положение. Нам, смертным, стыдно от своего бездействия, не стоит унижать нас помывкой очень грязных котлов в дождь. Ведь мы тоже много можем, только не хотим.

Как выехали из Сентелека на категорийный участок, дождь в тот день шёл постоянно. Дальше поэтому валялись, как могли. А в этом отношении мы очень талантливы. Камни, броды, болота и много-много грязи. Тут начались сомнения: может наш слон и не слон вовсе, а бегемот, ведь такое стремление лежать в реке не присуще слонам.… После первого большого брода дорога расходится. Есть два пути: длиннее легче и короче труднее. Это мнение местных. Мы поехали по тому, который длиннее, и всю оставшуюся дорогу думали, что другой был бы проще. Провожая нас туда, где легче, местные, правда, предупредили, что два года там никто не ездил, а до этого машину обычно сопровождал гусеничный трактор… Утешалась я одной мыслью - вслед за нами идут барнаульцы (группа Димочки Пантыкина), хотя им, должно быть, очень сыро. Можно представить мою реакцию, когда при встрече они сказали, что у них дождей не было!

Дождь. Броды. Сменная обувь только у меня. Артём всегда мокрый, я сухая только с утра, Женя боится «мочиться», но обстоятельства неизменно вынуждают его это делать. Но мне и вовсе терять нечего. Пару раз я падаю в болото на спину. Саша сказала, что выглядит это, как в замедленном кино. Я долго пытаюсь не упасть, хватаюсь зубами за воздух и тем временем медленно-медленно опускаюсь в трясину прямо под мотоцикл… Я грязная и мокрая насквозь, и о комфорте думать больше не стоит. Я пью коньяк (за две недели мне никто не составил компанию!), ору песни, всё больше мокну, мёрзну и пытаюсь понять, жалко я выгляжу или как-то ещё. Артём (как образец римского стоицизма) всегда спокоен, всегда всем помогает и рекламирует безумного Макса. Только однажды он сообщил, что к концу дня его мотоцикл становится всё выше, тогда я подумала, что мой становится всё неуправляемее… Захаровы всегда загадочны, и чёрт их знает, о чём они там думают?… А мне выпить не с кем! Зато со мной в тайге что-то стало не так, потом я поняла это.

Перестала болеть печень от недостатка алкоголя. Несмотря на это обстоятельство, Артём упорно считал меня пьяницей мутноглазым и при каждом удобном случае помогал изымать из болот «грязный мотоцикл пьяной руководительницы» (я была обладателем маршрутной книжки на третью категорию сложности). А я читала письмо Есенина к Горькому (вы тоже не знаете?): «Не такой уж, Горький, я пропойца!..» В начале похода Артём пытался привести в порядок наш моральный облик, но, по-моему, сие не удалось. Этот самый облик креп многие слёты и походы, и мы не дадим ему пропасть!
День первый по асфальту трассы Сентелек – Коргон мы закончили в охотничьей избе. Туда затащили «грязный мотоцикл пьяной руководительницы». Большая изба с разбитыми окнами и полуразрушенной печью, и в окнах трава, и пусто, и заброшенно. Здесь наш геройствующий товарищ узнал, что я ко всему прочему боюсь ещё и примусов (помимо медведей и коров; пистолета уже не боюсь). А поскольку над собой надо работать… В общем, его примус до сих пор у меня, а скоро кончится осень, но ведь можно и в подъезде готовить на примусе.

Утро началось с того, что все от избы разъехались в разные стороны. И не от того даже, что все друг другу так надоели. Артём поехал по правильной дороге, я - по той, которая лучше. А Захаровы с любопытством остались ждать. Я бы долго ехала, если бы не очередное болото. Вытаскивая меня из него, Артём остался очень рад его наличию.

Тут-то, собственно, и начался праздник жизни. Поваленные деревья и колеи в человеческий рост (болота никуда не исчезали). Пассажир назначен носителем шлемов, иногда он используется в качестве подножки, когда мотоциклы не стоят в болоте. Со стороны выглядит это примерно так: «Надо Светке помочь!» - «Не могу, не стоит». Так однажды я поставила мотоцикл на подножку (в болоте) и пошла спасать кого-то впереди. В себя меня привёл Санькин крик. Мотоцикл мой хитро перевалился через подножку, опять же колёсами вверх. В этот момент я распрощалась с передним обтекателем… Носитель шлемов по определению свободный человек. Этот человек давится ягодами и иногда приносит нам (когда не может всё съесть). А бывает малина, смородина, черёмуха, земляника, клубника, облепиха…Ещё был шиповник, но она его не ела и нам не приносила. И в какой-то момент, когда невозможно поставить мотоцикл, смотришь, как малая закладывает за рёбра, и говоришь: «Тебя изжога не замучит от зависти товарищей?» Также пассажир предупреждает нас об опасности: «Туда не езди, там Артём лежит». Хотя Артём говорил, что он не лежит, а отдыхает. Да и вообще, всю дорогу мы отдыхали… А Тёма на каждой новой поляне радостно сообщал, что вот наконец-то мы приехали, но это всё были не те поляны.

О слонах и о бродах. Я не сразу смогла понять, что помочь поднять слона я не могу. Особенно остро я поняла это, когда на одном из бродов слон по привычке прилёг, а я по привычке побежала его спасать. Мало того, что я его не спасла, я ещё и упала под него, при этом меня придавило почти насмерть. Артём задрал его из последних сил, чтобы я выползла. Я растянула ногу, несильно, ходить могу, а на другой почернели все ногти (слон обтоптал). После этого я не рвалась поднимать слонов. Но пока мы с Артёмом валялись под этим животным в ледяной воде, Женечка Захаров скакал по другому берегу и боялся мочиться. А я орала: «Захаров!…» Далее неприлично. Инвективы, конечно, подействовали.
О спортбайках. Спортбайк вообще проходимый мотоцикл, если есть два здоровых мужика, которые на руках перетаскивают его вместе со мною, как трёхлетнего ребёнка на горшке. Женя очень хрупкий, но невероятно живучий. Но Тёма… Исторический факт: увидев, что я валяюсь, не доехав чуть-чуть до вершины бесконечного перевала, он поднимается ко мне (жара), поднимает мотоцикл, отдыхающий вверх колёсами, заводит его и бежит (!) рядом с ним. А я через два метра уже не могу гнаться за ними, помираю.

Что касается катафалка, он мчался первым, редко его видели валяющимся и вообще редко видели. В связи с чем фотографий с ним почти нет.

Когда я выматывалась до смерти и начинала хрипеть, Тёма спасал меня - просил прокатиться на моём мотоцикле. При этом он с облегчением вздыхал: «Какой низкий!» А потом в ужасе вскрикивал: «Какой оборотистый!!!» Наблюдая, как я крадусь по болотам и колеям, собирая в волосы репей, Артём произнёс бессмертную фразу: «Если бы старик Хонда видел, где ездят его мотоциклы, он умер бы гораздо раньше, так как понял, что всё возможное уже сделал».
Третьи сутки в пути. Мы куда-то едем, но почти до самого Коргона мы не знали, туда ли. Уже у посёлка мы взяли языка (допросили аборигена), который за пару сигарет ответствовал утвердительно.
В Коргоне все встреченные нами люди пьяны. Здесь, к облегчению Артёма, надеваем шлема. Усть-Кан. Проблеск цивилизации. Некоторые из нас умудряются дозвониться до родных и близких. Почта, магазины и асфальт (чудо!), гений человеческой мысли! Усть-Кокса, Уймонская долина, где первый раз за всё путешествие у нас проверили документы.

На Катунской ночёвке неожиданно всплывает история про кабана. Ухмыляясь, мэтры мототуризма излагают её. Суть в том, что когда заключённые бегут из зоны, они берут с собой неопытного зэка, чтобы в пути его съесть. У Артёма с Женей не было вопросов, кто есть кабан, только я спрашивала… Хотя продовольственный вопрос был актуален. По странной роковой случайности все, не сговариваясь, взяли в качестве гарнира только лапшу и гречку. Поэтому каждый вечер поднимался и в долгих прениях решался архиважный вопрос – что сегодня готовим: гречку с тушёнкой или лапшу с тушёнкой?

От усталости я пью коньяк, а после этого у меня начинаются припадки веселья. Обычно перед сном. В этот раз жертвой веселья стал Артём. Он спал в отдельной палатке, в другой спали мы. Для начала я предложила облить его палатку и мотоцикл бензином и поджечь, но потом подумала, что Тёма может обидеться. Завтра он уточнил, что он совсем не обиделся бы, а разозлился, и эта река не показалась бы нам глубокой. А ещё мне хотелось стрельнуть Тёме в палатку, но сама я не решалась, и подстрекала Женьку; завтра Тёма сказал, что тогда бы у него появился газовый пистолет… Ещё был вариант обкопать Тёмину палатку и мотоцикл, но не было лопаты, а ложками копать – это до утра. Хотели уронить мотоцикл… Потом Захаров, от греха подальше, посоветовал привязать верёвку к соседской палатке и дёргать, что мы с Санькой благополучно и проделали. Для пущей тоски поставили котёл с водой к выходу подопытной палатки. Можно не уточнять, что всё действо сопровождалось истеричным смехом… В результате Артём выскочил из дому с большим ножом и грозно спросил, кто дёргает его палатку. Здесь мы чуть не погибли. От смеха. Но очень скоро наш товарищ обнаружил гнусную причину своего беспокойства, ликвидировал её тем самым ножом и сказал, что можно понять Сашу в её 17 лет, а вот я… Можно подумать, у меня уже песок сыпется.

Следующий день стал особенным. Особенность его в том, что я наконец-то испугалась. Это началась тропа Тюнгур – Иня. Женя был там три раза и констатировал тот факт, что она сильно испортилась. Перед тропой – первый большой брод. Все проехали. Меня же, как деклассированный элемент, перекатили по бревну, перекинутому через реку. И опять дожди, два дня будут идти дожди. Стали подниматься на тропу. Скользко и очень страшно (мне, на лысой резине). В какой-то момент я залезла на камень и орала громко: «Наконец-то мне страшно!» Не знаю, что думали и чувствовали остальные, но моё напряжение - до тошноты и мозоли на ладонях, как у раба. Слева - стена, справа – обрыв, каждое неверное движение может стать последним. Кое-где тропа осыпалась… Раньше здесь была двухколейка, сейчас – конная тропа, за которой никто не ухаживает. Впереди на катафалке везут Саньку, я с ней уже попрощалась. Потом еду я. А ещё нам сказали, что в прошлом году здесь кто-то убился на мотоцикле. Когда совсем боюсь, до смерти, тогда Артём кладёт свой мотоцикл и страхует меня. Когда же я начинаю придурковато извиняться за беспокойство, он говорит, что гораздо проще поднять его мотоцикл сейчас, чем потом доставать из пропасти мой. Страхуют мотоциклы, я подозреваю, оттого, что они очень дорогие (кроме одного, его почти не страхуют). Внизу – Катунь, прозрачная и изумрудная, скоро она станет мутной и грязной. В неё впадает Аргут и ещё какие-то белоглинные реки.

Только вот побояться удалось недолго. Скоро я привыкла, напряжение и мозоли остались, а страха нет. «Привычка свыше нам дана…» Когда самые страшные места заканчиваются, тропа уходит в лес. Дождь, земля и камни. Даже если стою на скорости и выжат передний тормоз, мотоцикл всё равно едет вниз, собирая все окрестные камни, что побольше. Почти Шерегеш и горные лыжи. После лыжного спуска второй брод, там же «три жёрдочки - берёзовый мосток», по которому перекатили мотоциклы. Мы мокры от пота и дождя, и никто не хочет в воду. А дождь становится всё ощутимее. Пока сильные мира сего решали фундаментальные вопросы бытия (Быть или не быть? Пить или не пить? Ехать или вставать? Где жить? Что делать? Кто виноват? еtc), мы с Санькой насобирали грибов, которые вызвали активное недовольство Артёма. Ему постоянно казалось, что если он съест хоть один гриб, то непременно умрёт. Он не умер, так как не ел. Мы не умерли, хотя и ели. Но это ерунда по сравнению с грядущим вечером и грядущей ночью.
По причине непогоды решено было жить в избушке, стоящей у реки. Оказалось, что дом протекает, как решето. Но это обнаружилось не сразу. Сначала мы разложились по всему дому и пытались спорить из-за того, кто где будет спать (на нарах или под нарами). Потом понемногу стали обнаруживаться текущие места, их становилось всё больше и больше. Вещи постепенно стаскиваются кучами в немногие сухие места. При этом мы готовили ужин и пытались сообразить, как жить дальше. Под нарами кто-то до нас разложил сушить коноплю и не учёл протекаемость избы. Мои предложения воспользоваться чужими подношениями не вызвали энтузиазма. Видите ли, они не курят коноплю! Я тоже не курю, но что мешает, тут все условия! Бесполезно. Это есть люди, персонифицирующие нравственный перфекционизм в такой степени, что даже оторопь берёт. Неужели и такие люди способны бросаться в категорийные походы? Но я, как жертва обстоятельств, вынуждена мириться. У нас пока не матриархат. Пока.

Продолжение следует